Глазами Фридриха, или психология прусских генералов
Недавно я писал о том, что человек, сталкиваясь с некой задачей, воспринимает ее во многом под влиянием своего прошлого опыта и убеждений. Эти же опыт и убеждения подсказывают ему возможные варианты развития ситуации и пути решения проблемы.
К примеру, если человек имел негативный опыт общения с собаками и не любит их, то встреченную на улице собаку (особенно гуляющую самостоятельно) будет воспринимать в первую очередь как угрозу, оценивать возможность ее нападения и предпринимать действия, которые минимизируют такой шанс или хотя бы возможный ущерб (держаться подальше от собаки, удерживать ее в поле зрения, внутренне подготовиться к обороне и т.п.). Обладатель противоположного опыта, заядлый собачник, который видит в собаке "друга человека", будет реагировать совершенно иначе.
Сталкиваясь с какой-то новой проблемой, мы автоматически начинаем подыскивать наиболее близкий, подходящий, релевантный опыт. Допустим, именно эту собаку мы видим впервые в жизни, но у нас есть опыт взаимодействия с другими собаками, на основе которого мы и реагирум в данной ситуации. При этом важно, что опыт может быть как своим личным, так и "заимствованным" (из рассказов других людей, СМИ, книг и т.п.). Он образует нечто вроде фильтра, через который человек смотрит на окружающий мир; если новая информация допускает разные варианты трактовки, автоматически выбирается тот из них, который соответствует опыту и убеждениям.
Для прусского генералитета после 1871 года наиболее релевантным в текущих условиях казался опыт Фридриха II. Дело здесь не только в распространенном в прусской армии "культе великого Фридриха", но и в определенных параллелях, которые можно было провести между положением Пруссии в середине XVIII века и положением Германской империи после объединения.
Захватив Силезию, Фридрих II достаточно серьезно нарушил баланс сил в Центральной Европе. Это стало одной из важных причин Семилетней войны, в ходе которой против Пруссии выступили три великие континентальные державы. В немецкой историографии Семилетнюю войну поэтому иногда называли "Третьей Силезской". Целью Пруссии в этой войне было в первую очередь отстоять ранее достигнутое, свои владения и положение в Европе.
Создание Германской империи, ставшее итогом трех "объединительных войн", также серьезно нарушило европейский баланс. Поэтому - рассуждали прусские генералы - другие державы обязательно постараются отбросить их страну назад. Как Фридрих II был вынужден вести Третью Силезскую войну, так и теперь придется вести четвертую "войну за объединение" - сугубо оборонительную по своему характеру, с целью просто отстоять право немцев на свое национальное государство.
Здесь, кстати, хорошо видно, насколько осторожным нужно быть с историческими аналогиями. Даже если две ситуации имеют некие общие параметры, это еще не говорит об их тождестве. И уж тем более, если речь идет не о важных сущностных чертах, а о внешнем, поверхностном сходстве.
Как бы то ни было, у прусских генералов желание соседей при любой удобной возможности ослабить Германскую империю не вызывало никаких сомнений. Через призму этого убеждения они рассматривали и трактовали действия других великих держав. К примеру, развертывание крупных сил русской кавалерии в приграничных районах считали верным признаком агрессивных планов Петербурга. Многим в Берлине просто не приходило в голову, что с другой стороны ситуация видится совершенно иначе и развертывание кавалерии является сугубо оборонительной мерой, призванной хоть как-то компенсировать сравнительные недостатки российского военного механизма в целом. К слову, это тоже весьма распространенное явление: считая свое понимание происходящего очевидным, человек часто просто не принимает во внимание или отказывается верить в то, что другая сторона совершенно искренне видит ситуацию иначе.
В Берлине считали складывание антигерманской коалиции вполне естественным и логичным следствием объединения Германии. Во всем происходящем искали признаки формирования такого альянса и при малейшей возможности трактовали поступающую информацию в русле своих собственных ожиданий. Поэтому мнение о неизбежности русско-французского альянса - и даже о том, что такой союз в тайне уже заключен - широко распространилось в германской военно-политической элите задолго до того, как союз в реальности появился на свет.
К примеру, если человек имел негативный опыт общения с собаками и не любит их, то встреченную на улице собаку (особенно гуляющую самостоятельно) будет воспринимать в первую очередь как угрозу, оценивать возможность ее нападения и предпринимать действия, которые минимизируют такой шанс или хотя бы возможный ущерб (держаться подальше от собаки, удерживать ее в поле зрения, внутренне подготовиться к обороне и т.п.). Обладатель противоположного опыта, заядлый собачник, который видит в собаке "друга человека", будет реагировать совершенно иначе.
Сталкиваясь с какой-то новой проблемой, мы автоматически начинаем подыскивать наиболее близкий, подходящий, релевантный опыт. Допустим, именно эту собаку мы видим впервые в жизни, но у нас есть опыт взаимодействия с другими собаками, на основе которого мы и реагирум в данной ситуации. При этом важно, что опыт может быть как своим личным, так и "заимствованным" (из рассказов других людей, СМИ, книг и т.п.). Он образует нечто вроде фильтра, через который человек смотрит на окружающий мир; если новая информация допускает разные варианты трактовки, автоматически выбирается тот из них, который соответствует опыту и убеждениям.
Для прусского генералитета после 1871 года наиболее релевантным в текущих условиях казался опыт Фридриха II. Дело здесь не только в распространенном в прусской армии "культе великого Фридриха", но и в определенных параллелях, которые можно было провести между положением Пруссии в середине XVIII века и положением Германской империи после объединения.
Захватив Силезию, Фридрих II достаточно серьезно нарушил баланс сил в Центральной Европе. Это стало одной из важных причин Семилетней войны, в ходе которой против Пруссии выступили три великие континентальные державы. В немецкой историографии Семилетнюю войну поэтому иногда называли "Третьей Силезской". Целью Пруссии в этой войне было в первую очередь отстоять ранее достигнутое, свои владения и положение в Европе.
Создание Германской империи, ставшее итогом трех "объединительных войн", также серьезно нарушило европейский баланс. Поэтому - рассуждали прусские генералы - другие державы обязательно постараются отбросить их страну назад. Как Фридрих II был вынужден вести Третью Силезскую войну, так и теперь придется вести четвертую "войну за объединение" - сугубо оборонительную по своему характеру, с целью просто отстоять право немцев на свое национальное государство.
Здесь, кстати, хорошо видно, насколько осторожным нужно быть с историческими аналогиями. Даже если две ситуации имеют некие общие параметры, это еще не говорит об их тождестве. И уж тем более, если речь идет не о важных сущностных чертах, а о внешнем, поверхностном сходстве.
Как бы то ни было, у прусских генералов желание соседей при любой удобной возможности ослабить Германскую империю не вызывало никаких сомнений. Через призму этого убеждения они рассматривали и трактовали действия других великих держав. К примеру, развертывание крупных сил русской кавалерии в приграничных районах считали верным признаком агрессивных планов Петербурга. Многим в Берлине просто не приходило в голову, что с другой стороны ситуация видится совершенно иначе и развертывание кавалерии является сугубо оборонительной мерой, призванной хоть как-то компенсировать сравнительные недостатки российского военного механизма в целом. К слову, это тоже весьма распространенное явление: считая свое понимание происходящего очевидным, человек часто просто не принимает во внимание или отказывается верить в то, что другая сторона совершенно искренне видит ситуацию иначе.
В Берлине считали складывание антигерманской коалиции вполне естественным и логичным следствием объединения Германии. Во всем происходящем искали признаки формирования такого альянса и при малейшей возможности трактовали поступающую информацию в русле своих собственных ожиданий. Поэтому мнение о неизбежности русско-французского альянса - и даже о том, что такой союз в тайне уже заключен - широко распространилось в германской военно-политической элите задолго до того, как союз в реальности появился на свет.