Калигула. Исследование римского императорского безумия (3)
Безумное стремление к пышности и расточительству соседствовало в действиях Калигулы с другой чертой, характерной для мании величия и болезненного тщеславия монархов. Речь идет о любви к военным триумфам.
В этой сфере сочетаются друг с другом страшное и смешное. Любовь к помпе, славе и военным игрищам может привести к ужасающим последствиям, к настоящей бойне. Однако если на место жуткой реальности приходит спектакль, такая черта легко становится ребяческой и смехотворной.
Для Калигулы была характерна особенно эта, вторая сторона. Эпоха не благоволила ведению войн и достижению триумфов. Границы успокоились, от расширения империи отказались. Болезненное цезаристское стремление Калигулы блистать в военном деле вылилось в результате в игровые маневры и театральные сцены. Пример триумфального шествия возле Байи был далеко не единственным; упомянем еще два, которые являются особенно красноречивыми.
Однажды Калигула принял внезапное решение отправиться к войскам на Рейн. Подготовка началась в жуткой спешке. Прибыв к солдатам, император сперва проявил невиданную дисциплинарную строгость к офицерам. В особенности те несчастливые командиры, которые недостаточно быстро появились по тревоге на месте сбора, должны были почувствовать его гнев. Хотя сам он старался не подчеркивать своей молодости, поначалу казалось, что он собирается омолодить армию. Он вынудил многих пожилых центурионов уйти в отставку под тем предлогом, что они уже слишком старые и дряхлые. Другие были обвинены в финансовых злоупотреблениях. Некоторые симпатизировали этим действиям, рассматривая их в качестве мер по укреплению дисциплины. Однако, как сообщает нам Светоний, многие были весьма недовольны, а целый ряд принятых императором мер казался им смехотворным формализмом – особенно когда они увидели, что монарх стал делать дальше.
Император приказал устроить маневры на другом берегу Рейна. Германские солдаты его личной охраны и сыновья вождей, находившиеся при нем в качестве заложников, должны были переодеться германскими воинами и занять позицию недалеко от Рейна. Пока император обедал, ему было сделано соответствующее донесение о появлении «неприятельской армии», после чего Калигула одержал славную победу над этим «противником». В заключение охрана и бедные германские юноши изобразили колонну военнопленных. Игра в солдатиков и маневры выглядела фарсом, над которым смеялся весь свет.
Еще более гротескной выглядела операция против Британии, во время которой Калигула в конечном счете приказал своим солдатам собирать ракушки на пляже. Эти дары моря следовало затем называть военными трофеями.
В данном случае мы вновь встречаемся с фантастической идеей покорения моря. У молодого императора была, похоже, особая любовь к морю – сама по себе похвальная, но в данном случае вновь приобретшая болезненный характер. Мы уже упоминали о пышности его яхт. В источниках неоднократно упоминаются предпринятые Калигулой морские вояжи, большие и малые; похоже, он наслаждался морем даже в шторм. Его окружению эта страсть была довольно неудобна, поскольку он безоговорочно требовал, чтобы ее разделяли все. Несчастный Силан, однажды оставшийся на берегу во время штормовой погоды из страха перед морской болезнью, вынужден был жестоко поплатиться за это; Калигула, уже тогда преисполненный слепым и кровавым недоверием к окружающим, увидел за его поступком иные мотивы.
Маневры и игра в солдатики, ужесточение дисциплины и триумфальные шествия – все это можно назвать комической чертой, характерной для патологической картины императорского безумия. Применительно к Калигуле речь шла не только о военных комедиях. Мы знаем о его безмерной страсти к театру и цирку. Более того, мы знаем, что время от времени он сам выступал на сцене, чему способствовала его любовь к причудливым облачениям и постоянному переодеванию. Доходило до того, что он надевал маски различных богов и богинь – черта, к которой мы еще вернемся в другом контексте. Кроме того, он охотно демонстрировал свое мимическое искусство, заставляя порой будить сенаторов среди ночи, лишь бы протанцевать перед ними. Пишут также, что он публично выступал на арене в качестве борца, как позднее Нерон, и даже гладиатора, как Коммод, – роль, которая в те времена могла навлечь лишь презрение общества.
В этой комической стороне императорского безумия сплелись воедино две нити. Во-первых, это любовь к нездоровым иллюзиям, детская склонность смешивать свои фантазии с реальным миром. Такую склонность проще всего замаскировать, подменив настоящий мир театральным представлением, как это было при императорском дворе. Во-вторых, это стремление блистать везде и повсюду – стремление, которое получает нездоровую подпитку благодаря уникальному положению абсолютного монарха.
Именно поэтому среди правителей, у которых не было истинного сумасшествия, мы часто встречаем людей, выглядящих весьма жалко в определенной роли, которую они, тем не менее, долгое время пытаются играть. С одной стороны, их заставляло это делать присущее их положению желание блистать повсюду. С другой стороны, окружение внушало им веру в то, что они делают нечто совершенно гениальное и впечатляющее, - даже в ситуации, когда самый мягкий из нейтральных критиков осуждающе качал головой.
Сферой, в которой Калигула особенно старался блистать, являлось ораторское искусство. Он охотно и много выступал публично, и источники сообщают, что у него был к тому определенный талант. Особенно удачно у него получалось оскорблять и порочить. Калигула любил обрушиваться на корифеев литературы, и некоторые его язвительные замечания оказывались довольно меткими. Однако его слепой фанатизм в данной области почти привел к исключению из всех библиотек таких классических авторов, как Гомер, Вергилий и Ливий.
При этом он охотно использовал цитаты из ненавистных ему литераторов, чтобы, придав им остроту эпиграмм, описать с их помощью собственную позицию. Однажды он поразил своих гостей стихом из Гомера: «Лишь один правитель, лишь один король!» Его любимой цитатой была фраза из трагедии: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Вероятно, это наиболее меткая характеристика его понимания отношений между правителем и народом.
Людвиг Квидде, 1894
P.S. По многочисленным просьбам читателей расшифровываю тонкие, как бревно секвойи, намеки автора:
1) Вильгельм II обожал блистать на военных маневрах. При этом он брал на себя командование одной из сторон и обязательно должен был выигрывать, что превращало серьезные учения в фарс. Только Мольтке-младшему удалось уговорить его прекратить порочную практику.
2) Меры по омоложению генеральского корпуса в начале 1890-х действительно были предприняты. Впрочем, они оказались к месту.
3) Любовь Вильгельма II к морю и флоту широко известна. Ежегодно он отправлялся в длительное плавание на императорской яхте, куда брал всех своих приближенных.
4) При Вильгельма II говорили, что он хочет быть женихом на всех свадьбах и покойником на всех похоронах. Над его стремлением везде и всегда быть в центре внимания очень быстро начали смеяться.
5) Вильгельм II любил произносить речи и считал себя выдающимся оратором. Правда, то и дело он умудрялся сморозить нечто такое, от чего все вокруг хватались за головы ("гуннская речь" и т.п.)
6) Любовь германского императора к латинским изречениям тоже известна. Квидде прямо намекает на эпизод, произошедший в 1891 году, когда во время визита в Мюнхен Вильгельм II ничтоже сумняшеся написал на латыни в "Золотую книгу" почетных гостей: "Воля короля - высший закон". Для конца XIX века это был уже сильно перебор.
В этой сфере сочетаются друг с другом страшное и смешное. Любовь к помпе, славе и военным игрищам может привести к ужасающим последствиям, к настоящей бойне. Однако если на место жуткой реальности приходит спектакль, такая черта легко становится ребяческой и смехотворной.
Для Калигулы была характерна особенно эта, вторая сторона. Эпоха не благоволила ведению войн и достижению триумфов. Границы успокоились, от расширения империи отказались. Болезненное цезаристское стремление Калигулы блистать в военном деле вылилось в результате в игровые маневры и театральные сцены. Пример триумфального шествия возле Байи был далеко не единственным; упомянем еще два, которые являются особенно красноречивыми.
Однажды Калигула принял внезапное решение отправиться к войскам на Рейн. Подготовка началась в жуткой спешке. Прибыв к солдатам, император сперва проявил невиданную дисциплинарную строгость к офицерам. В особенности те несчастливые командиры, которые недостаточно быстро появились по тревоге на месте сбора, должны были почувствовать его гнев. Хотя сам он старался не подчеркивать своей молодости, поначалу казалось, что он собирается омолодить армию. Он вынудил многих пожилых центурионов уйти в отставку под тем предлогом, что они уже слишком старые и дряхлые. Другие были обвинены в финансовых злоупотреблениях. Некоторые симпатизировали этим действиям, рассматривая их в качестве мер по укреплению дисциплины. Однако, как сообщает нам Светоний, многие были весьма недовольны, а целый ряд принятых императором мер казался им смехотворным формализмом – особенно когда они увидели, что монарх стал делать дальше.
Император приказал устроить маневры на другом берегу Рейна. Германские солдаты его личной охраны и сыновья вождей, находившиеся при нем в качестве заложников, должны были переодеться германскими воинами и занять позицию недалеко от Рейна. Пока император обедал, ему было сделано соответствующее донесение о появлении «неприятельской армии», после чего Калигула одержал славную победу над этим «противником». В заключение охрана и бедные германские юноши изобразили колонну военнопленных. Игра в солдатиков и маневры выглядела фарсом, над которым смеялся весь свет.
Еще более гротескной выглядела операция против Британии, во время которой Калигула в конечном счете приказал своим солдатам собирать ракушки на пляже. Эти дары моря следовало затем называть военными трофеями.
В данном случае мы вновь встречаемся с фантастической идеей покорения моря. У молодого императора была, похоже, особая любовь к морю – сама по себе похвальная, но в данном случае вновь приобретшая болезненный характер. Мы уже упоминали о пышности его яхт. В источниках неоднократно упоминаются предпринятые Калигулой морские вояжи, большие и малые; похоже, он наслаждался морем даже в шторм. Его окружению эта страсть была довольно неудобна, поскольку он безоговорочно требовал, чтобы ее разделяли все. Несчастный Силан, однажды оставшийся на берегу во время штормовой погоды из страха перед морской болезнью, вынужден был жестоко поплатиться за это; Калигула, уже тогда преисполненный слепым и кровавым недоверием к окружающим, увидел за его поступком иные мотивы.
Маневры и игра в солдатики, ужесточение дисциплины и триумфальные шествия – все это можно назвать комической чертой, характерной для патологической картины императорского безумия. Применительно к Калигуле речь шла не только о военных комедиях. Мы знаем о его безмерной страсти к театру и цирку. Более того, мы знаем, что время от времени он сам выступал на сцене, чему способствовала его любовь к причудливым облачениям и постоянному переодеванию. Доходило до того, что он надевал маски различных богов и богинь – черта, к которой мы еще вернемся в другом контексте. Кроме того, он охотно демонстрировал свое мимическое искусство, заставляя порой будить сенаторов среди ночи, лишь бы протанцевать перед ними. Пишут также, что он публично выступал на арене в качестве борца, как позднее Нерон, и даже гладиатора, как Коммод, – роль, которая в те времена могла навлечь лишь презрение общества.
В этой комической стороне императорского безумия сплелись воедино две нити. Во-первых, это любовь к нездоровым иллюзиям, детская склонность смешивать свои фантазии с реальным миром. Такую склонность проще всего замаскировать, подменив настоящий мир театральным представлением, как это было при императорском дворе. Во-вторых, это стремление блистать везде и повсюду – стремление, которое получает нездоровую подпитку благодаря уникальному положению абсолютного монарха.
Именно поэтому среди правителей, у которых не было истинного сумасшествия, мы часто встречаем людей, выглядящих весьма жалко в определенной роли, которую они, тем не менее, долгое время пытаются играть. С одной стороны, их заставляло это делать присущее их положению желание блистать повсюду. С другой стороны, окружение внушало им веру в то, что они делают нечто совершенно гениальное и впечатляющее, - даже в ситуации, когда самый мягкий из нейтральных критиков осуждающе качал головой.
Сферой, в которой Калигула особенно старался блистать, являлось ораторское искусство. Он охотно и много выступал публично, и источники сообщают, что у него был к тому определенный талант. Особенно удачно у него получалось оскорблять и порочить. Калигула любил обрушиваться на корифеев литературы, и некоторые его язвительные замечания оказывались довольно меткими. Однако его слепой фанатизм в данной области почти привел к исключению из всех библиотек таких классических авторов, как Гомер, Вергилий и Ливий.
При этом он охотно использовал цитаты из ненавистных ему литераторов, чтобы, придав им остроту эпиграмм, описать с их помощью собственную позицию. Однажды он поразил своих гостей стихом из Гомера: «Лишь один правитель, лишь один король!» Его любимой цитатой была фраза из трагедии: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Вероятно, это наиболее меткая характеристика его понимания отношений между правителем и народом.
Людвиг Квидде, 1894
P.S. По многочисленным просьбам читателей расшифровываю тонкие, как бревно секвойи, намеки автора:
1) Вильгельм II обожал блистать на военных маневрах. При этом он брал на себя командование одной из сторон и обязательно должен был выигрывать, что превращало серьезные учения в фарс. Только Мольтке-младшему удалось уговорить его прекратить порочную практику.
2) Меры по омоложению генеральского корпуса в начале 1890-х действительно были предприняты. Впрочем, они оказались к месту.
3) Любовь Вильгельма II к морю и флоту широко известна. Ежегодно он отправлялся в длительное плавание на императорской яхте, куда брал всех своих приближенных.
4) При Вильгельма II говорили, что он хочет быть женихом на всех свадьбах и покойником на всех похоронах. Над его стремлением везде и всегда быть в центре внимания очень быстро начали смеяться.
5) Вильгельм II любил произносить речи и считал себя выдающимся оратором. Правда, то и дело он умудрялся сморозить нечто такое, от чего все вокруг хватались за головы ("гуннская речь" и т.п.)
6) Любовь германского императора к латинским изречениям тоже известна. Квидде прямо намекает на эпизод, произошедший в 1891 году, когда во время визита в Мюнхен Вильгельм II ничтоже сумняшеся написал на латыни в "Золотую книгу" почетных гостей: "Воля короля - высший закон". Для конца XIX века это был уже сильно перебор.