Мог ли Гитлер остановиться в тридцать восьмом?
«Если бы Гитлер остановился в конце 1938 года, он вошел бы в историю Германии как выдающийся правитель». Такой тезис приходится слышать по сегодняшний день.
Нет, не вошел бы. Но я сейчас не об этом. Я о том, что ждать от Гитлера «остановки в конце 1938 года» имеет ровно столько же смысла, как всерьез рассчитывать, что бегун на стадионе вдруг сойдет с дорожки на середине дистанции, сядет рядом на газоне и начнет нюхать цветочки.
Представьте себе, у Вас вдруг начал заедать дверной замок. Вы посильнее нажали на ключ – и все прекрасно открылось. Один раз такое случилось. Второй. Третий… Десятый… А на одиннадцатый раз почему-то не получается. Вы давите сильнее – ведь обычно это срабатывает! Еще сильнее! Хрясь… ключ сломался. И вот Вы стоите – одна половинка ключа у Вас в руках, вторая застряла в замочной скважине, дверь закрыта. Немая сцена.
И Вы ведь даже не размышляли над возможностью такого исхода. Ведь десять раз сработало – почему не должно было сработать в одиннадцатый? На латыни это называется modus operandi: успешно решив проблему определенным способом, мы автоматически будем выбирать этот способ при решении таких же проблем. Ведь он уже приводил нас к успеху, а от добра, как известно, добра не ищут.
Чтобы отказаться от своего modus operandi до того, как все сломается, человеку обычно нужны весьма веские основания. Например, сильно и очевидно изменилась общая ситуация. Но даже в этом случае многие будут упорно использовать готовый шаблон, уже утративший эффективность.
А у Гитлера в конце 1938 года не было никаких серьезных оснований пересматривать свою стратегию и тактику. Почему то, что прекрасно работало в 1935, 1936, первой и второй половине 1938 года, должно было внезапно дать сбой? Зачем отказываться от образа действий, который приносит великолепные результаты? Более того, есть веские основания предполагать, что ни заключение англо-франко-советского оборонительного союза весной 1939 года, ни тем более отказ Москвы от подписания пакта в августе ничего не поменяли бы принципиально в дальнейших действиях Гитлера. Если ключ идет туже, мы просто давим сильнее, пока он не сломается.
Нет, не вошел бы. Но я сейчас не об этом. Я о том, что ждать от Гитлера «остановки в конце 1938 года» имеет ровно столько же смысла, как всерьез рассчитывать, что бегун на стадионе вдруг сойдет с дорожки на середине дистанции, сядет рядом на газоне и начнет нюхать цветочки.
Представьте себе, у Вас вдруг начал заедать дверной замок. Вы посильнее нажали на ключ – и все прекрасно открылось. Один раз такое случилось. Второй. Третий… Десятый… А на одиннадцатый раз почему-то не получается. Вы давите сильнее – ведь обычно это срабатывает! Еще сильнее! Хрясь… ключ сломался. И вот Вы стоите – одна половинка ключа у Вас в руках, вторая застряла в замочной скважине, дверь закрыта. Немая сцена.
И Вы ведь даже не размышляли над возможностью такого исхода. Ведь десять раз сработало – почему не должно было сработать в одиннадцатый? На латыни это называется modus operandi: успешно решив проблему определенным способом, мы автоматически будем выбирать этот способ при решении таких же проблем. Ведь он уже приводил нас к успеху, а от добра, как известно, добра не ищут.
Чтобы отказаться от своего modus operandi до того, как все сломается, человеку обычно нужны весьма веские основания. Например, сильно и очевидно изменилась общая ситуация. Но даже в этом случае многие будут упорно использовать готовый шаблон, уже утративший эффективность.
А у Гитлера в конце 1938 года не было никаких серьезных оснований пересматривать свою стратегию и тактику. Почему то, что прекрасно работало в 1935, 1936, первой и второй половине 1938 года, должно было внезапно дать сбой? Зачем отказываться от образа действий, который приносит великолепные результаты? Более того, есть веские основания предполагать, что ни заключение англо-франко-советского оборонительного союза весной 1939 года, ни тем более отказ Москвы от подписания пакта в августе ничего не поменяли бы принципиально в дальнейших действиях Гитлера. Если ключ идет туже, мы просто давим сильнее, пока он не сломается.